Моё немое кино - Евгений Альбертович Мамонтов

Беспокойство с утра одолевало меня.

Утром я увидел у ювелирного магазина полицейскую машину с включенной мигалкой. Вход в магазин был огорожен желтой лентой.

Я, конечно, усмехнулся. Вспомнил своего друга, безумного прапорщика Вову. Но потом круто повернул и вошел в аптеку. Знакомой аптекарши не было. Вместо нее за прилавком стояла другая девушка. Я купил аспирин и вышел.

Когда я шел уже вечером на сеанс, полицейской машины не было, но желтая лента еще оставалась. Во время фильма я обо всем забыл, а теперь опять почувствовал беспокойство. Захотелось курить. Я обычно не курю тут, в зале. Но на это раз решил сделать исключение. Открою окна и проветрю. Достал сигареты, но понял, что у меня нет зажигалки. Вынул все из карманов, положил на столик телефон, бумажник, пачку сигарет, полупустую упаковку леденцов от кашля. Зажигалки нигде не было, и тогда я вспомнил о сумочке Греты Гарбо. Там была эта славная дамская зажигалочка в виде пистолета. Я достал сумочку, вынул из нее зажигалку. Тут опять зазвонил телефон. Мне было не до настойчивой Ирины Б., и я опять сбросил звонок. Сидел в темном зале с незажженной сигаретой в руке. По стенам белели портреты кинозвезд. Мне всегда уютно здесь. Чувствовал себя в безопасности.

Тут послышался какой-то шум или даже шепот. Я повернул голову и увидел, что портрет Греты Гарбо потеплел, налился слабым светом изнутри, сообщив живой блеск ее глазам и оживив полуулыбку. Грета улыбалась мне вполне отчетливо, как живая.

«Вот оно… теперь уже точно началось», – замер я. Свет наливался. Хотелось закрыть глаза, но я не мог оторваться от этого взгляда и улыбки, становящихся все ярче и материальнее. Наконец сама бумага не выдержала этого напора жизни и треснула посередине, разошлась! В образовавшейся дыре показалась голова прапорщика Иванова. Того самого Вовиного приятеля, который отдал мне тогда стулья и мечтал пойти в оперативники. Он был абсолютно счастлив и светил мне в лицо фонариком. Я перестал его видеть и услышал только радостный голос: «Так это ты ювелирный бомбанул?» Иванов спросил так ласково, как будто не мог еще поверить до конца и был страшно мне благодарен. «Мое первое дело, понимаешь, – говорил он, выбираясь из рамы портрета. – Они никто не додумались. А я додумался. Сам! Приехал вечером и проверил еще раз. И вот – ты!» Он наконец убрал фонарь. Я не мог ничего сказать, и он нежно любовался моей растерянностью. Тут на столике опять закрутился, вибрируя, мой телефон. Иванов напустил на себя важность: «Не трогать!» – приказал он и, осторожно взяв трубку, нажал кнопку приема вызова. В трубке тут же бодро затарахтел голос Ирины Б.: «Ну что ты там все прячешься? А? Как же наше ограбление?» Иванов, сияя, воздел руку с телефоном вверх, как человек, получивший откровение свыше. А я сидел раскрыв рот. И вот тут мне действительно явилась Грета Гарбо! Как будто мы с ней сидим вот сейчас рядом в кинозале и смотрим на всю эту сцену со стороны, как бы происходящую на экране. «Замечательный кадр!» – шепнула мне она. Я увидел у себя в руке сигарету и вспомнил, что хотел курить. Взял со стола зажигалку. Иванов успел тревожно глянуть на дамский браунинг у меня в руке, прежде чем грохнул выстрел.

Стул, на котором я сидел, опрокинулся. Я лежал на полу. Иванов склонился надо мной, все еще держа в руке дымящийся табельный ПМ.

«Дурак, это зажигалка», – хотел сказать я.

«Великолепно, – шепнула Грета, – настоящее кино!»

«Но это не мое…» – хотел ответить я и не услышал своего голоса. После грохота все плыло без звука. Иванов тоже что-то говорил, тараща круглые глаза.

– Эй, да просыпайся же ты, очнись! – уже тормошили меня две сестрички-киномеханики.

Я очнулся и больше уже не думал – почти как в детстве.

Примечание

Иностранные выражения

Глава Под мостом

«What are you laughing about? So mysterious…» Чему вы смеетесь? Так загадочно…

Sic transit gloria mundi. Так проходит земная слава.

Глава «Путешествие на Луну»

«Where have you got such a pretty strange haircut?» Где вас так странно постригли?

«Just in the ordinary barbershop». В обычной парикмахерской.

«Alarm! Tax collectors here!» Тревога! Налоговая здесь!

«Fine idea!» Отличная идея!

Глава «Месть кинематографического оператора»

«Remember me». Помни меня.

Глава «Репетиция оркестра»

«He goes to school every day». Он ходит в школу каждый день.

Trafalgar square. Трафальгарская площадь.

Piccadilly Circus. Площадь Пикадилли.

Nelson’s Column. Колонна Нельсона.

По-честному

Комната похожа на кабинет завуча в моей старой школе. Такая же маленькая. И окно на юг. Только с решетками. У завуча стены были покрашены до середины масляной краской салатового цвета, а здесь – темно-зеленой. Мы летом проходили школьную практику, делали ремонт на втором этаже. Вынесли все из кабинета завуча, только стол один стоял и два стула, вот – в точности как сейчас здесь. Потому мне и показалось, что похоже.

Приходит следователь. Немолодая женщина, крашеная блондинка. Она напоминает мне кого-то, но я никак не могу вспомнить кого. Зовут ее Анна Павловна.

Она пододвигает стул, чтобы свет из окна не бил ей в глаза. Кладет на стол папку. Обычную, картонную папку с тесемками. На обложке моя фамилия, имя и отчество, год рождения… Тесемки беленькие, еще не захватанные, и папка совсем новенькая, тоненькая.

– Ну, расскажи мне, Вячеслав, все с самого начала, – говорит она.

Я улыбаюсь.

– Можешь курить, – говорит она.

– Спасибо, я не курю.

Она закуривает, раскрывает папку.

– Вам лучше бросить. Никотин убьет вас, – говорю я.

Мы встречаемся взглядами.

Я уже заметил, правда никому не нравится.

«С самого начала…» Я смотрю на стены, покрашенные до середины. У меня футболка такого цвета была, с динозавром… И сейчас висит дома, в шкафу. А я здесь сижу.

1

Все началось с Чингисхана. Мы смотрели на воду, как она течет и закручивается по течению в крохотные воронки, будто вмятинки на жидкой стали. Отражались облака. Течение сильное. На другом берегу торчала красная труба. Брошенный заводской корпус. Под стеной цеха синела в тени гора щебня. Было самое начало осени, солнечно, тихо. Воздух не двигался, и мне казалось, что я вижу в этой горе щебенки каждый камешек, как в бинокль.

Чингисхан сказал, что я не доплыву до того берега. Я только усмехнулся.